Основная нить · полная карта главы 15

Революция пережила свою теорию

Как Третий мир стал главным полем революции, почему кубинская партизанская модель очаровала эпоху и провалилась как рецепт — и как на смену мировой революции пришли городские массы без единой мировой программы

Глава устроена как история двойного расхождения. Революционные ситуации никуда не исчезли, но прежняя теория всё хуже объясняла, кто восстаёт, как побеждает и что строит после победы. Одновременно революция перестала быть единым всемирным проектом: национальные движения, религия, армейские перевороты и стихийные городские толпы наследовали отдельные её функции, уже не складываясь в одну систему.

I. Почему Третий мир стал вулканом

«Он образовал всемирную зону революции — только что совершившейся, надвигающейся или возможной».

Первый мир после войны был в основном социально устойчив, второй удерживал напряжение партийной властью и возможностью советского вмешательства. Третий мир отличала хроническая нестабильность: новые государства, слабые режимы, деколонизация, армейские перевороты, гражданские войны. Для США, защитника глобального статус-кво, почти любое такое движение выглядело потенциальной добычей СССР. Поэтому мир между сверхдержавами сопровождался войнами на периферии — Кореей, Вьетнамом, конфликтами в Африке и десятками менее заметных бойнь.

Но Хобсбаум разрушает удобную американскую картину советского заговора. Коммунистические партии редко возглавляли национальное освобождение. Москва долго действовала прагматично: поддерживала умеренные фронты с «национальной буржуазией», не поощряла вооружённый авантюризм и помогала режимам, которые уже пришли к власти самостоятельно. Куба стала коммунистической не по заранее написанному советскому сценарию. СССР принял неожиданного союзника, но не собирался ради него рисковать мировой войной.

Третий мир был важен и для западных левых. В благополучном обществе социальной защиты революционный идеал тускнел; борьба против колониализма возвращала политике моральную высоту. Помощь развитию, солидарность с освободительными движениями и романтика далёкой революции стали для европейских либералов и социал-демократов способом сохранить универсальную веру в прогресс.

II. Куба: исключение, ошибочно принятое за инструкцию

После 1945 года главным образом революции казалась партизанская война. Её подлинные успехи были связаны прежде всего с деколонизацией — Малайей, Кенией, Алжиром, Вьетнамом. Но всемирным символом стала Куба: маленькая группа молодых повстанцев, горы, харизматические Кастро и Че, деморализованная армия и внезапный крах диктатуры.

Хобсбаум подчёркивает то, что миф скрывал. Кастро не разгромил сильное государство военной мощью. Режим Батисты лишился поддержки почти всех политических слоёв, а его собственные силовики решили, что время диктатора вышло. Повстанцы доказали, что способны удерживать территорию; победу им принесла потеря режимом легитимности. Кубинский коммунизм тоже не был исходной программой: антиимпериализм, давление США, необходимость управленческой организации и доступная поддержка СССР постепенно свели Кастро с коммунистической партией.

Из исключения сделали рецепт: достаточно создать в горах небольшой вооружённый «очаг», и он разбудит готовое к восстанию крестьянство. Молодые интеллектуалы понесли эту схему по Латинской Америке. Почти везде она провалилась, включая боливийский поход Че. Устойчивые сельские движения возникали там, где уже существовали местные традиции вооружённой самоорганизации, как в Колумбии; сама решимость импортированных революционеров не создавала социальной базы.

Партизаны вообще редко были крестьянским движением в строгом смысле. Обычно это были образованные выходцы из среднего класса, пришедшие в деревню снаружи. В городе небольшая группа могла действовать ещё легче — анонимность, деньги и несколько сочувствующих позволяли устраивать похищения и эффектные убийства. Но способность произвести заголовок не равнялась способности преобразовать страну. Основными силами политических перемен в Латинской Америке оставались массовые партии и армии.

III. 1968-й: глобальное восстание без захвата власти

В 1968–1969 годах бунт впервые почти синхронно прошёл через все три мира. Его носителем стали студенты — быстро растущая, сосредоточенная в столицах и легко мобилизуемая группа. Они имели свободное время, доступ к медиа и относительную защищённость детей образованных классов. В Париже и Италии студенческий импульс высвободил огромные рабочие забастовки; в Мексике государство ответило расстрелом.

И всё же это не была социальная революция старого типа. Рабочие использовали момент для улучшения условий, но не стремились брать власть. Студенты чаще хотели перевернуть ценности и повседневность, а не построить новое государство. Их выступления могли поколебать правительства — де Голль вскоре ушёл, Джонсон отказался от переизбрания, — однако не создавали альтернативного режима.

Волна сделала Маркса, Мао, Че и антиколониальную борьбу общим языком поколения. Дешёвые перелёты, телевидение и одинаковые книги соединили Беркли, Париж, Прагу и Гавану в одну воображаемую сцену. Но это была последняя вспышка старого универсального замысла. Национальные освободительные движения решали собственные задачи; Китай проводил национальную политику вплоть до союза с США против СССР; раскол коммунистического движения после 1956-го уничтожил единый международный центр.

После схлынувшей волны часть участников ушла в старые левые партии и университеты, часть — в маленькие подпольные «авангардные» группы. Последние породили терроризм и ответную грязную войну спецслужб. Насилия стало больше, но его вклад в революцию был мал. Малые группы могли убивать и запугивать; они не заменяли общество, которое должно было сделать новый порядок устойчивым.

IV. Новая волна 1970-х: революции есть, мировой революции нет

Когда завершился Золотой век, вулкан снова ожил. Португальские офицеры, уставшие от колониальных войн, свергли старейшую правую диктатуру Европы; это открыло независимость Анголе, Мозамбику и Гвинее-Бисау. В Эфиопии пал император. В Индокитае победили коммунисты. Никарагуа свергла династию Сомосы, в Сальвадоре усилились партизаны. На бумаге многие новые режимы называли себя социалистическими.

Но ярлык скрывал иной общественный материал. В большей части Африки не было классов и институтов, под которые создавались схемы Маркса и Ленина. Марксизм-ленинизм давал прежде всего технологию дисциплинированной партии и авторитарного государства; реальные мобилизации шли по национальным, региональным и племенным линиям. Южная Африка была важным исключением: индустриальное общество, профсоюзы, коммунистическая партия и АНК позволили создать массовое движение поверх части этнических границ.

США трактовали любой сдвиг как выигрыш СССР — логика нулевой суммы усилилась после поражения во Вьетнаме и нефтяного шока. Москва действительно стала активнее поддерживать Анголу, Эфиопию и другие «социалистически ориентированные» государства. Но она не создала эти революции и не контролировала их. Особенно ясно это показали Красные кхмеры: убийственная смесь парижского маоизма и деревенской мести городу была в итоге свергнута коммунистическим Вьетнамом, тогда как Китай и США поддерживали остатки режима из антисоветского расчёта.

Латиноамериканская теология освобождения добавила ещё один разрыв со старой картой: священники могли участвовать в марксистских восстаниях. Революционный словарь сохранялся, но его носители и сочетания становились всё менее узнаваемыми для светской традиции XIX–XX веков.

V. Иран: современная революция против модернизатора

Иранская революция 1979 года — центр главы, потому что одновременно подтверждает живучесть революции и хоронит её прежнюю монополию. Шах проводил молниеносную модернизацию на нефтяных доходах и поддержке США: земельная реформа вытолкнула людей в города, капиталоёмкое сельское хозяйство не решило продовольственную проблему, защищённая промышленность оставалась неэффективной, импорт и нефтяной бум разгоняли инфляцию. Тегеран вырос с 1,8 до шести миллионов жителей.

Модернизация сама создала силы против режима. Образование произвело студентов и интеллектуалов, индустриализация усилила нефтяных рабочих, аграрная перестройка — городскую бедноту. У шаха почти не было запаса легитимности: его вернул к власти переворот ЦРУ 1953 года, оппозицию десятилетиями подавляла тайная полиция.

Организационную сеть дала шиитская иерархия вместе с базаром. Хомейни из изгнания передавал проповеди на кассетах. Расстрел демонстрации запустил сорокадневный ритм поминовений; каждый цикл увеличивал толпу. Нефтяники остановили добычу, торговцы закрыли лавки, армия отказалась подавлять миллионы на улицах. Это была классическая городская массовая революция — но под знаменем религиозного фундаментализма, которое светская левая традиция считала исторически невозможным.

Иран не означал, что религия станет новой универсальной доктриной. Напротив: никакой новый единый проект не заменил линию 1789–1917 годов. Старые коммунистические движения сохранились, исламизм усилился, национализм поглощал бывшие партии, а революции продолжались без общего языка будущего.

VI. Возвращение городских масс

В позднем XX веке массы снова стали главным действующим лицом. Иран, восточноевропейские революции, палестинская интифада и бегство граждан ГДР показали одну структуру: массовое действие обнаруживает, что режим больше не признают и его приказы могут перестать исполняться. В Румынии момент потери власти впервые увидели в прямом эфире — толпа начала освистывать диктатора, привыкшего к ритуальному одобрению.

Но толпа сама по себе не является правительством. Она нуждается в лидерах, структурах и стратегии; государство всё ещё может её расстрелять, как на площади Тяньаньмэнь. Решающи не абсолютные числа, а положение, в котором массовый отказ раскалывает аппарат принуждения.

Почему революция вернулась в город? Мир урбанизировался. В 1789–1917 годах режимы свергали столицы, а новый порядок закрепляла деревня. После 1930-х революции делались в сельской периферии и входили в города победителями. К концу века население, власть, связь и организация снова сосредоточились в мегаполисе. Кабул и Багдад показали обратную сторону: столица могла выдержать огромный сельский мятеж, пока её жители и профессиональные силовики не переходили на другую сторону.

Что связывает всю главу

Хобсбаум не пишет историю исчезновения революции. Он разводит революционную ситуацию, революционную организацию и революционную идеологию. Ситуации множатся: слабые режимы, модернизационные разрывы, война, урбанизация. Организации меняются: партизанский отряд, армия, церковь, партия, профсоюз, городская сеть. А универсальная идеология иссякает. Именно поэтому конец века одновременно полон свержений и лишён уверенности, куда ведёт история.

Твоя линия «из деревни обратно в город» была точной, но это финал более длинного доказательства. Сначала кубинский успех превращает сельскую партизанскую войну в миф. Затем провалы показывают, что меньшинство не может импортировать социальную базу. 1968-й делает революцию глобальной культурой без власти. Иран возвращает на сцену миллионы, но уже под знаменем, которого старая теория не предвидела. Урбанизация закрепляет новый театр действия.

Вопрос после главы целикомЧто, по-твоему, решает исход революции сильнее: вооружённая организация, массовая потеря режимом легитимности или наличие убедительного проекта нового порядка? Разбери на двух случаях главы, где эти три элемента сложились по-разному.